Рубрика: литература

Лингво-поэтическое наблюдение над таджиками

Неподалеку от моего коттеджа временно обосновалась группа товарищей из солнечного Таджикистана. Они здесь обосновались прочно, у некоторых, насколько мне известно, российские паспорта. Однако говорить на русском языке между собой не спешат. Ничего, лет через двадцать ассимилируются, когда их дети наши школы закончат, продолжат традиции своих предков. Бетон месить, доски носить… Хорошие строители всегда нужны. 

Каляки-баляки

Я который день слышу таджикскую речь. Она неприятна на слух, поскольку ни на один славянский язык, естественно, не похожа. Ни одного знакомого слова (соседи не матерятся — у них строгий начальник, весьма респектабельный и вежливый, ездит на немецкой иномарке, и хотя видно, что из простой семьи, всегда вежлив и улыбается, а еще от него хорошим одеколоном пахнет). Видимо, крепко они зависят от него, поскольку не позволяют себе не только нецензурно выражаться (даже когда работают), но и в целом ведут себя, как цивилизованные люди. Разве что мясо жарят во дворе, положив сковороду на кирпичи. Ну, так у них и кухни-то нет…

Меня удивляет другое : как так долго эти таджики могут болтать?!

На соседнем участке они делали опалубку для забора. Я, пока занимался своими делами, все слышал их разговор. Он длился без остановки несколько часов подряд. Вязкий, тягучий. Сначала один неспешно скажет, потом второй… Слава Богу, хоть радио не слушают. Ни свое (тут, знаете ли, трудно Таджикистан поймать, — шутка), ни тем более наше, потому что русские песни для них… видимо, слух режут. Как мне — их непрекращающаяся болтовня. Сколько могут болтать два мужика, словно две бабы на завалинке!

Потом я подумал: а чего бы им не общаться? Скучно же. Молча много не наработаешь. Я вон, когда что-то делаю, музыку слушаю. Мне поговорить не с кем. А было бы с кем, так, может, и я говорил, говорил… И потом, такая неспешная трепотня, видимо, часть таджикской культуры? Представляю, как возлежат эти двое под тенью раскидистого тополя в чайхане на ковре и, прихлебывая из пиал маленькими глоточками, обсуждают одно, другое, третье-десятое…

Омар Хайям на фарси

Но все же звуки таджикского языка мне неприятны. Непривычны, режут слух. И я подумал: а ведь рубаи Омара Хайяма звучат на фарси практически так же! Сделал открытие, понимаешь… Конечно, персидский язык не таджикский, не одно и то же стопроцентно, однако весьма близки. И потом, не следует забывать, что, как отмечает преподаватель РГГУ, научный сотрудник ШАГИ РАНХиГС, обозреватель портала «Иран сегодня» Максим Алонцев, в XII в. фарси «становится общим литературным языком народов, населявших территории современных Ирана, Афганистана и Средней Азии». Это уже потом возник таджикский язык.

Мы все привыкли, что рубаи Омара Хайяма — это источники глубоких мыслей обо всем на свете. Только забываем, что смысл рубаи заметно меняется от того, насколько талантлив переводчик. На эту тему многие диссертации, полагаю, написаны. Я же о другом: звучании. Как прекрасно слышать вот это:

«Все, что видим мы, — видимость только одна.
Далеко от поверхности мира до дна.
Полагай несущественным явное в мире,
Ибо тайная сущность вещей — не видна».

А вы слышали, как звучат рубаи на фарси? Лично мне совершенно не понравилось. Ритмика иная, рифмы для русского языка совершенно невнятные… Хотя, конечно, если традиционную восточную музыку фоном наложить, получается недурно. Только… все равно не то!

Вот видео для сравнения. Прекрасно иллюстрирует то, о чем я написал.

О чем это я все? О том, наверное, что поэзия на языке оригинала может показаться совсем некрасивой.

Мгновенное перевоспитание. Рассказ. Эпилог

С той поры Витька Шестаков больше не шакалил. Да и если бы захотел, не смог. После встречи с салехардовским вахтовиком пришлось ему не один месяц в больнице проваляться. Естественно, никому за это ничего не было: во время следствия признался Витька, что когда выходил из обокраденного дома, оступился, ну вот и…

Воровать же не смог, потому что одна рука срослась нормально, только место перелома ныло в ненастную погоду. Вторая и вовсе не выздоровела: скрючило пальцы. Нерв перебит оказался, мышцы атрофированы, — что-то навроде было написано в эпикризе. Витька в подробности не вдавался. Зато инвалидность получил.

На те гроши, которые полагались ему на пособие по инвалидности, и жил. Ну и рыбачил, конечно. Да еще подвязался за домом одного москвича наблюдать. Благо, соседи все же простили воришку, поговорили с новым «хозяином жизни», пока тот дом строил. Вот, мол, Витька если будет смотреть, все останется в целости и сохранности.

Участковый Николай Лукич через пару лет после того случая в отставку вышел. До сих пор его в трех селах – да что там! По всему району! – вспоминают с уважением. Честный был, таким и остался.

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

 

 

Мгновенное перевоспитание. Рассказ. Часть 4 из 4

IV

Через пару дней Николай Лукич забрал Витьку из райотдела и повез обратно в село – «проводить следственный эксперимент», — сказал. Причина была в самом деле иная: пока Шестаков на нарах парился, прилетел из Салехарда срочно вызванный владелец дома, Иван Семенович Рожков. Участковый решил с ним побеседовать, а заодно проверить на месте, не передумал ли Витька отпираться.

Как приехали, участковый с вахтовиком несколько минут переговорили, и в конце Иван Семенович говорит: «Николай Лукич, можно, я сам с Витькой побеседую? В доме с глазу на глаз. Дай мне пять минут». «Бить его не будешь?», — поинтересовался милиционер. «Нет, я только спрошу, куда он добро мое подевал», — был ответ. Капитан пожал плечами: в успех затеи он верил мало. Но Витьке сказал: иди в дом, хозяин с тобой побеседовать хочет.

Шестаков ухмыльнулся. «Расколоть хотят, — подумал с усмешкой. – Ага, щас!». Уверенности в своих силах ему придавали мечты: моторку он увел импортную. Одна лодка тысяч пятьдесят стоит, а мотор, — тот вообще… Словом, можно не то что зиму, пару лет ничего не делать, бухать да рыбалить. Потому он смело вошел в обокраденный дом. Вахтовик – за ним. Участковый остался во дворе.

Не прошло и пары минут, как окрестности вздрогнули: из дома вахтовика раздался жуткий вопль, переходящий в звериное вытье. Николай Лукич рванулся внутрь. Предстала ему картина маслом: на стуле сидел, белый как снег, Витька. Левой рукой онбережно придерживал правую, а та в месте локтевого сгиба повисла плетью. Рядом стоял с каменным выражением лица Иван Семенович. В руке у него масляно поблескивала монтировка.

«Ты что ж такое творишь-то!», — оценив ситуацию, заорал на него Николай Лукич. Вахтовик спокойно ответил: «Погоди кричать, капитан. Мы с Витькой не закончили еще. Вот сейчас он мне ответит, и все». Милиционер оторопел. За всю его практику такого ему видеть не приходилось. Внутри распирало желание прекратить самоуправство. С другой стороны, за те годы, пока «шакалил», Шестаков так достал всех сельчан, столько крови выпил у участкового, что защищать его желания не было.

«Дядя Коля!», – взмолился Витька, взывая к совести участкового. И хоть по возрасту был на пару лет только младше Абаева, вдруг обратился к нему, словно нашкодивший мальчишка. Но капитан не ответил. Сжав губы, молча удалился. Вахтовик все тем же спокойным голосом спросил Витьку: «Куда ворованное дел?». «Да пошел ты на…!», — остервенело бросил ему в лицо Шестаков, но тут же заорал пуще прежнего: вахтовик мгновенно схватил его за здоровую руку, положил на стол и жахнул монтировкой.

Стоявший в это время на улице Николай Лукич снова вздрогнул. «Ну нет, хватит, убьет еще», — подумал он и вбежал в дом. «Прекрати!» — крикнул с порога и сделал вид, что хочет выхватить пистолет из кобуры. «Скажуууу!» – проревел в этот момент Витька. Вахтовик аккуратно положил монтировку на подоконник и вышел. «Дальше сам, капитан», — сказал он Абаеву.

Эпилог…

Мгновенное перевоспитание. Рассказ. Часть 3 из 4

III

 В тот холодный осенний день вызов поступил рано утром. Позвонили из того села, где Витька Шестаков жил. Просили прислать участкового: кража со взломом. Обнесли дом одного из москвичей. Крепко обнесли, много украдено. Капитан Абаев собрался, да и в путь. По дороге все думал: «Кто мог? Не Витька же. Тот по мелочи шакалит. Наверное, залетные какие. Так ведь далеко, места знать надо. Неужто по наводке все же издалека приехали?». Чтобы не гадать, прибавил газу: «Урал» уверенно дребезжал по дороге.

По прибытии на место выяснил Николай Лукич следующее: воры (или вор?) забрались в дом, принадлежащий Ивану Семеновичу Рожкову. Он купил его пару лет назад, а сам не местный, вахтовик из Салехарда. Лет сорока, двухметрового почти роста, крепкого телосложения. «Богатырь былинный», — оценили его местные. Приезжал на лето: рыбак он был заядлый. Потому купил лодку с мотором, снасти. Ничего противозаконного – участковый проверил, когда впервые общался с Рожковым, – привык он знакомиться лично с каждым новоприбывшим на его территорию.

В начале сентября вахтовик отправлялся обратно, за домом попросил присматривать соседей – стариков. Они-то и вызвали поутру участкового, когда увидели, что одно из окон в «подотчетном» доме разбито, а в сарае нет моторки, укрытой под тентом. Старики, конечно, сильно расстроились: «Как проморгали? Дежурили каждую ночь исправно…». Видимо, сон все-таки сморил. Да и погода была, как назло, дурная: ветер сильный, дождь хлестал до утра. Тьма непроглядная.

Николай Лукич прибыл на место, стал проводить, как он любил выражаться, «комплекс розыскных мероприятий». То есть ходил по дворам, опрашивал соседей. Село маленькое: не может быть, чтобы даже в такую ночь никто ничего не видел и не слышал. Так и получилось. Один из запойных мужичков неопределенного возраста – Серега Жмыхин  шепнул участковому: мол, вчера глубоко ночью вышел он во двор покурить, да видел, как Витька Шестаков тащит моторку куда-то. Хоть и на колесиках та, но тяжелая. Все равно, «пер, как трактор», — сообщил сосед.

Участковый сразу направился к Шестакову. Мол, собирайся, Витька, поехали. Есть свидетель, как ты лодку украл. Хоть и попытался тот отбрехаться, я, мол, не я и лодки не видел никакой, но быстро протух. Понимал: Лукич – милиционер опытный, как-никак, больше двадцати лет в участковых ходит. Понурив голову, пошел за ним. Безропотно сел в коляску, и покатили они в Камызяк, в райотдел.

По дороге решил Витька уйти в несознанку. Мол, стащил только канистру бензина из сарая, а лодку с мотором в глаза не видал. В дом – помнил он про статью в УК – не забирался. Ну, а что видели, как моторку пер по улице, так кто видел-то? Серега Жмыхин, который не просыхает с тех пор, как на пенсию вышел, да всю ее и пропивает? Нашли, кому верить!

Уж и так с ним разговаривал Николай Лукич, и эдак. Не шутка ведь: надо раскрывать кражу, а тут уперся Шестаков, и все. Только за двадцать с лишним лет в милиции Абаев ни разу не отступил, и Витька мог о том лишь догадываться. В тот день кончилось все для него ни шатко, ни валко: остался на пятнадцать суток в отделении. «До выяснения», — строго сказал, как отрезал, дежурный.

Часть четвертая…

Мгновенное перевоспитание. Рассказ. Часть 2 из 4

II

В двухтысячных годах в их селе стали происходить интересные дела. Начали приезжать какие-то люди из других краев необъятной России, да потихоньку землицу скупать. Сделать это было несложно: нищий сельсовет за любую копейку был рад хоть пол-села в чужие руки отдать. Лишь бы платили исправно. А люди приезжали все чаще. Кто из Москвы, кто из Новосибирска. Столичных, конечно, больше.

Покупали они землю с домишками, а дальше у кого на сколько денег хватало. Одни эти дома сносили, да коттеджи строили, участки в порядок приводили. Другие прежние жилища в порядок приводили – делали из них дачные домики. Эти «фазенды», как местные их прозвали, превратились для бывших колхозников в хороший источник заработка. Кто из мужиков остался, спешно осваивали строительные специальности. Ведь «москвичи»-то (так приезжих всех окрестили, скопом) сами делать не умеют ничего. А надо где кирпичи класть, где опалубку собрать под дорожку садовую, где прополоть, полить и так далее. Старики многие со старухами заделались «секьюрити»: наблюдали, пока хозяев не было, за сохранностью их имущества.

Москвичи же приезжали летом, чтобы три месяца хорошенько отдохнуть. Рыбалка, охота, шашлыки, поездки на взморье… В первых днях сентября отправлялись обратно в Астрахань, чтобы сесть там на самолет и отправиться обратно домой.

Витька в «холопы», как презрительно он называл местных, кто согласился на москвичей работать, наниматься не захотел. Гордость не позволяла. Так он тем говорил, кто интересовался: чего, мол, ты, Витька, в работники не пойдешь? Ходишь весь, как оборвыш малолетний. Истощал весь. Если б умел он быть искренним, признался бы: делать не умеет ничего. Кроме как рыбачить, на тракторе работать, водку пить и… «шакалить», конечно. Но разве в таком признаешься? Хотя все и так это знали, да одни вид делали, другим было все равно: достал их Витька крепко за долгие годы мелкого воровства.

Только и с этим делом стало у него непросто: у местных уж и взять-то было нечего, а приезжие, конечно, и заборы высокие понастроили, и «секьюрити», пусть не слишком зорких, но бдительных взяли. У стариков-то бессонница, известное дело: пока бабка дремлет, дед в окно глядит на соседское «поместье». Через часок-другой притомится, бабка на пост заступит. И так каждую ночь. Делать-то им все равно нечего, внуков в такую даль редко кто привозит. Москвичи же неплохую прибавку к пенсии оставляли перед отъездом.

Но Витька Шестаков тоже был не промах. Так он сам про себя думал, конечно. Кто бы из соседей услыхал столь лестную характеристику – со смеху повалился. Но никто не слышал, потому и не смеялись. Витьке тоже было не смешно: последние годы рыбы в окрестностях стало совсем мало, а на что жить? Да и руки чесались…

Вот бы взять что по-крупному, да на всю зиму бы хватило? Думал-думал, ломал голову, чесал проплешину на сухонькой головенке, да и сообразил его воровской ум, где разжиться. Одного опасался: местного участкового, капитана милиции Абаева.

Николай Лукич Абаев был человек в большом авторитете. Причем во всех смыслах. С 1972 года – бессменный участковый трех низовых сел. Поговорка «каждая собака знает» – это как раз про него. Его боялись очень многие, уважали практически все. Даже которые боялись. Потому что был он принципиальный, честный и открытый. Смелый, конечно. Однажды зимой, как был в форменной одежде, бросился девчонку из проруби спасать. Ехал мимо на своем вечном мотоцикле «Урал» с коляской, да рассмотрел, как малышка по льду шла через речку. Потом – раз! – исчезла вдруг. Спас, конечно. Застудился сильно, поранился об лед. Но жизнь человеческую сохранил. Сколько их было у него, таких случаев…

Витьку Шестакова Николай Лукич знал, как облупленного. Уж сколько раз он его на пятнадцать суток упекал за мелкое хулиганство! Вот за воровство посадить не удавалось: только приедет, у местных, кто вызвал, пыл остудится, заявление не пишут. Да и в советские-то времена наказание для таких преступников было несущественным. Глава пятая Уголовного Кодекса РСФСР, «Преступления против личной собственности граждан», гласила, что «тайное похищение   личного   имущества   граждан   (кража) – наказывается  лишением  свободы   на   срок   до   двух   лет   или исправительными работами на тот же срок».

Вот если бы Витька с шайкой орудовал, светило ему до пяти лет с конфискацией. Если бы по домам шарился – от двух до семи годков на зоне. Ну, а если бы не впервые попался, записали бы в рецидивисты, и тогда уже до десятки можно было доиграться. Только не дурак был Шестаков. Воровал всегда по мелочи, один, в дома никогда не залезал. «Чтил Уголовный Кодекс», как говорилось в одной книжке. Сам Витька ее не читал – слыхал такую фразу.

Что касаемо статьей УК РСФСР, тут его Николай Лукич просветил конкретно. Предупредил как-то: «Приведет тебя, Витька, воровство когда-нибудь к серьезному преступлению. Тут ты от меня не отвертишься». Шестаков лишь ухмыльнулся, подумав: «Жди, товарищ начальник. До морковкина заговенья жди!». Капитан Абаев человек был терпеливый, ждал.

Часть третья…

Мгновенное перевоспитание. Рассказ. Часть 1 из 4

I

Витька Шестаков «шакалил». Если бы родился где-нибудь поближе к густонаселенной местности, то наверняка жуликом стал. Сначала мелким, а потом – куда кривая воровская судьба выведет. Увы, не довелось ему оказаться среди множества людей. Родился он в небольшом селе у самого Каспийского взморья. Бескрайний (как ему казалось в детстве) Камызякский район.

Село у них было крошечное, дворов сто. Развернуться негде. Потому все от мала до велика знали, что Витька – «шакалит». То есть ворует по мелочи. У кого лопату со двора утащит, у кого пару гусей. Где с трактора деталь снимет. Кому поутру не удастся лодочный мотор завести – Шестаков бензин слил для своего ржавого мопеда. Как полагается, украденного. Но не Витькой – он на такие «крупняки» не соглашался. Техника в полуразбитом виде была им куплена за «пузырь портвеша» у знакомого мужичка, который через пару недель после сбыта уворованного благополучно отправился на зону.

Так Витька и рос. После окончания школы с грехом пополам осилил ПТУ в райцентре, а когда вернулся домой, стал трактористом. Весьма посредственным, надо заметить. Работал спустя рукава. «От забора до обеда». Даже не стал жениться. Где ему! Жил-то он со стариками-родителями в крошечном покосившемся домишке, а когда тех не стало, уже вовсю попивал. Да и с невестами в их селе было напряжно. Молодые-то девчонки сразу после школы уезжали. Сначала в Камызяк, кому больше повезет – в Астрахань. Удачливые там находили работу, а кто «жар-птицу за хвост поймал», так выходили замуж: тут тебе и работа, и городская прописка, и муж, и детсад…

Жил Витька один, да не волновался по такому поводу. Правда, сложно ему стало в девяностые. Не ему одному, конечно. Только ведь кого чужая судьба «парит»? Колхоз разорился, тракторист Шестаков без работы остался. Чтобы хоть как-то прокормиться, летом сажал во дворе нехитрую снедь: помидоры, огурцы, лук. Но главным его прибытком стала рыбалка. Он и раньше, как всякий местный мужик, уважал это занятие. Только превратилось оно теперь для него в основной источник дохода и пропитания.

Пойдет на рыбалку, а улов потом часть продаст кому за гроши, часть себе приготовит. Ну, а «шакалить», само собой, стал больше. Да и куда деваться-то? Зарплаты нет, до пенсии как до Луны пешком. Выживать-то надо. Вот и продолжал по мелочи тырить у соседей. Те уж привыкли. Кто совсем равнодушный или старый, махали рукой. Знали, что Витька, да не хотели связываться. Мужичонка-то он хоть и тщедушный был, зато страсть какой скандальный. Придут к нему, бывало: «Витька, верни грабли. Ты упер!». А он сразу взъерепенится, как воробей, грудь вперед, кулачонки сожмет свои вечно рыбьей чешуей обляпанные и давай орать. Не я, мол. Да через каждые пол-слова матом. Что с таким возиться?

Ну, а кто из соседей покрепче был (правда, и мужиков средних лет даже к концу  девяностых в селе не осталось почти – кто помер, кто уехал на заработки), тот мог и холку Витьке намылить. Тот про это знал, и потому у сильных не воровал почти. Разве что по привычке. Но стоило из них кому прийти к нему с требованиями – молча возвращал, бурча под нос слова извинения. Мол, по пьянке было…

Часть вторая…

Книги — отрава на всю жизнь

Возможно, я сейчас несколько сумбурно напишу и нелогично. Только аксиома, которую я вывел для себя, прочитав несколько сотен томов различных книг, такова: книги — это отрава. Не все, конечно. Развлекательные, приключенческие ничего ядовитого в себе не несут. Хотя и в них можно найти нечто морализаторское, нравоучительное, заставляющее задавать себе проклятые вопросы. Наподобие «кто виноват?», «что делать?» и «зачем я живу?». 

Книги ядовиты в разной степени. Одни могут отравить жизнь полностью. Как это сделала в свое время со мной русская классика. Она породила во мне такое множество вопросов относительно русской жизни, что я буквально в них стал тонуть. Но в чем ведь яд: вопросы рождают эти произведения, а ответов не дают ни одного! Достоевский разве дал ответы на те вопросы, которые задавал себе его персонаж Раскольников?

«Преступление и наказание» — это вообще страшная вещь. Я ведь, когда читал, был подростком, жившим в доме XIX века, а комната моя напоминала шкаф. Плюс я был изгой, никому не нужный, всеми презираемый, от родителей до одноклассников, а тут описание человека, которого проклятые вопросы буквально разрывают на части! Я не схватил топор, я никого не пошел убивать. Но, начав спрашивать, как Раскольников, не могу до сих пор остановиться. И ответов все так же нет.

А Толстой? Шизофреник, который в своих дневниках то презирал, то восхвалял свою жену! Который, будучи богатым помещиком, в романе «Воскресение» прославлял революционеров. Который в конце жизни решил раздать все имущество бедным, пустив по миру своих многочисленных детей. Этому человеку я верил, когда читал «Войну и мир»! Когда читал «Воскресение» и «Анну Каренину». Когда мечтал встретить любовь, как Наташа Ростова. Когда ассоциировал себя с Пьером Безуховым… Я, добрый толстяк в очках, тоже философствовал и искал свою большую любовь, натыкаясь на одних Элен…

Или вот, может быть, Гончаров с его Обломовым. Этот персонаж тоже ведь оставил во мне глубокий след. Я ведь такой же был наивный добряк, и тоже валялся целыми днями на диване, мечтая о прекрасной жизни и страшась той, что за стенами дома. А «тургеневские барышни»? Я до сих пор думаю, почему, обожая этот образ до сих пор, ни разу не повстречал на своем пути его реальное воплощение! Выходит, врал писатель. Не бывает таких девушек. Разве что в его книгах… А вот Штольцы — те бывают. Только до Обломовых им в реальной жизни никакого дела.

Много книг я прочитал. Очень много. Говорят, книги — источник знаний. Безусловно, да. Только правильно жить они не учат. Особенно русская классика. Она погружает в пучину безумия, если пытаешься хотя бы на некоторое время проникнуться теми же переживаниями, что и ее персонажи. Если делать это слишком долго, из той пропасти уже не вернуться… А зарубежная что ж? И ее немало было в моей жизни. Один только роман «Шум и ярость» чего стоят. Или «Улисс»… А Кафка? Он ломает голову столь сильно, что впечатление остается надолго…

Чтение книг не сделало меня счастливым. Оно подарило немало интереснейших часов, с переживаниями, фантазиями, эмоциями, приключениями… Но лучше бы я читал одни лишь развлекательные книжки. Потому что сегодня, например, у меня в голове мутная каша по очень многим вопросам. Истории, например. Не говоря уже о жизни, смерти, вере и так далее.

Следующая страница →